/polru/ - pol - Russian Edition

 >>/870387/
"рабсия — самая лживая страна в истории человечества"

Мне было тринадцать лет, когда Сталин начал войну с Финляндией. Красная Армия перешла границу, и на следующий день советский народ услышал по радио: «В городе Териоки восставшими рабочими и солдатами образовано Временное народное правительство Финляндской Демократической республики». Отец сказал: «Вот видишь, ни одна страна не сможет с нами воевать, сразу же будет революция».

Я не поленился, достал карту, посмотрел и сказал: «Папа, а ведь Териоки прямо рядом с границей. Похоже, что наши войска вошли в него в первый же день. Не пойму — какое восстание и народное правительство?» И вскоре оказалось, что я был абсолютно прав: у одного мальчика из моего класса старший брат был в войсках НКВД и уже через несколько месяцев по секрету рассказал ему, что он был среди тех, кто вслед за вошедшей в Териоки пехотой Красной Армии ввозил туда товарища Отто Куусинена, руководителя финской компартии. А впоследствии все стало широко известно. Вот тогда–то я, почти еще ребенок, но, видимо, с зачатками понимания политики, впервые подумал: «Как же может наше правительство так врать?»

А через два с небольшим года, после нападения Гитлера, когда я, уже пятнадцатилетний подросток, работал санитаром в эвакогоспитале на улице Разгуляй, рядом с метро «Бауманская», я долго разговаривал с ранеными, которых привозили из–под Ржева (ни один не пробыл на передовой больше пяти дней, ни один), и то, что они рассказывали о том, как идет война, настолько отличалось — особенно если речь шла о потерях— от официальной пропаганды, что доверие к власти полностью исчезло. Уже много десятилетий спустя я узнал, что из ребят 1921, 1922 и 1923 г. рождения, мобилизованных и отправленных на фронт в первый год войны, живыми и здоровыми вернулись — т р о е из каждых с т а человек. (Между прочим, наши историки и генералы до сих пор врут, как сивые мерины, намного преуменьшая — для чего, спрашивается, зачем? — наши потери.)

А еще спустя двадцать лет был Карибский кризис, и я в самые горячие дни работал фактически как помощник директора института, Анушевана Агафоновича Арзуманяна, а он был шурином Микояна, а Микояну Хрущев поручил заниматься Кубой. Поэтому я был в центре событий и по разным репликам директора догадывался, что наши ракеты действительно на Кубе. Но с каким невероятным возмущением почти кричал обычно спокойный министр Громыко, разоблачая «гнусную ложь» американцев по поводу якобы завезенных на Кубу советских ракет!

Как выходил из себя от негодования наш посол в Вашингтоне Добрынин, когда его спрашивали про ракеты, а как буквально бились в истерике известные на всю страну телекомментаторы, оравшие: «Да разве может хоть один человек в мире, знающий миролюбивую политику советского правительства, поверить, что мы привезли на Кубу ракеты?» И только когда президент Кеннеди показал всему миру аэрофотосъемки, на которых явно, четко были видны наши ракетушки — матушки — пришлось дать задний ход, и я помню выражение лица Арзуманяна, когда он рассказал, что его высокопоставленный шурин улетает на Кубу, чтобы уломать Фиделя Кастро не возражать против унизительного вывоза наших ракет обратно. И потом— хоть кто–нибудь извинился, признался? Да ничего подобного.

 >>/870388/

А еще через несколько лет наши танки вошли в Прагу, и я помню, как в райкомах партии по всей Москве собирали лекторов, пропагандистов и агитаторов, чтобы дать им официальную установку: наши войска на д в а ч а с а (!) опередили ввод в Чехословакию войск НАТО. Кстати, потом то же самое будут говорить об Афганистане: несколько месяцев тому назад один таксист, ветеран — «афганец», сказал мне: «А все же не зря мы туда вошли, ведь еще несколько дней — и в Афганистане были бы американцы».

А еще я помню историю со сбитым южнокорейским пассажирским авиалайнером, когда погибли сотни людей. Официальная версия гласила, что самолет просто ушел в море, всем выезжавшим за границу строго–настрого было приказано только это и говорить. А Чернобыль, когда простые советские люди, поверившие в официальную линию («всего лишь авария») писали в «Правду» письма с протестом. Против чего? Против того, как довели атомную станцию до катастрофы? Да нет, что вы! Против бессовестной клеветы западных средств информации, которые брешут что–то о радиоактивности, об угрозе жизни людей. И помню фото в газете: собачка, виляющая хвостиком, и текст: «Вот один из чернобыльских домов. Хозяева на время уехали, а песик сторожит дом».

Ровно 65 лет я жил в царстве лжи. Самому тоже приходилось врать — а как же… Но повезло — я был востоковедом, можно было по мере возможности избегать сюжетов, требовавших разоблачения Запада. А сейчас, когда студенты спрашивают: «Действительно ли советская система была самой бесчеловечной и кровавой?», — я отвечаю: «Нет, был и Чингисхан, и Тамерлан, и Гитлер. Но вот более лживой системы, чем наша, не было в истории человечества».

Почему я все это вспомнил? Даже не знаю. Может быть потому, что где–то промелькнула какая–то информация о каких–то неопознанных военных?

Георгий Мирский историк, заслуженный деятель науки РФ

 >>/870392/

Тотальность и всеохватность рабсийской лжи как традиция

1. Историческая глубина

Мирский считал, что ложь в рабсии — не просто инструмент власти, а устойчивая традиция, уходящая корнями в царскую бюрократию, а затем закреплённая советской системой.

В отличие от многих стран, где пропаганда усиливается в кризисные периоды, в рабсии она, по его словам, работает постоянно, даже когда нет острой необходимости.

2. Тотальность и всеохватность

Он подчеркивал, что в СССР ложь охватывала все сферы жизни: от международной политики до бытовых мелочей.

Пример: официальные сводки о войне, которые полностью расходились с рассказами фронтовиков; отрицание очевидных фактов (как в случае с ракетами на Кубе).

3. Разрыв между официальным и частным

Мирский отмечал, что в частных разговорах люди могли признавать реальность, но публично повторяли официальную версию — из страха или привычки.

Это, по его мнению, формировало особую «двойную мораль», когда человек одновременно знал правду и жил в рамках лжи.

 >>/870393/
 Вывод Георгия Мирского

Он видел в рабсийской лжи не временную технологию, а часть политической культуры, которая воспроизводится из поколения в поколение. В этом, по его мнению, и заключалось отличие от западной пропаганды: там ложь — инструмент, здесь — среда обитания.

На основе этих и множества других эпизодов он заключает, что ложь в рабсии — не случайность и не отдельные ошибки, а устойчивая традиция власти, которая десятилетиями искажает реальность, даже когда правда уже очевидна.

Автор: Георгий Мирский — советский и рабсийский историк, востоковед, заслуженный деятель науки РФ. Период написания: эссе опубликовано в 2010‑е годы, уже в постсоветское время, как личные воспоминания и политическое размышление. Главная мысль: ложь в рабсии носит системный, исторически закреплённый характер, пронизывая и власть, и официальную пропаганду, и общественную жизнь.

 Ключевые эпизоды, на которых он строит вывод

Советско-финская война (1939–1940)

Мирский, будучи 13‑летним школьником, услышал по радио о «восстании» в финском городе Териоки и создании «Временного народного правительства».

Он сразу заподозрил, что это инсценировка, и позже узнал, что туда просто привезли Отто Куусинена с группой коммунистов.

Великая Отечественная война

Работая санитаром в эвакогоспитале, он слышал от раненых правду о катастрофических потерях под Ржевом.

Эти рассказы резко расходились с официальными сводками, что окончательно подорвало его доверие к власти.

Позже он узнал, что из мобилизованных в 1941 году юношей 1921–1923 годов рождения живыми вернулись лишь трое из ста.

Карибский кризис (1962)

Мирский был в научном институте, тесно связанном с Микояном, и знал, что советские ракеты действительно размещены на Кубе.

При этом министр Громыко публично и эмоционально отрицал это, называя заявления США «гнусной ложью».

 >>/870395/
Вопрос о роли неправды в рабсийской ментальности и истории является предметом глубоких дискуссий как среди отечественных, так и зарубежных исследователей. Эта тема охватывает несколько важнейших аспектов, определяющих, как различные поколения мыслителей и социологов оценивали данное явление.

Разделение понятий в языке: В русском языке существует знаменитая дихотомия: «ложь» (как грех, злонамеренный обман) и «вранье» (как безобидное приукрашивание действительности, бахвальство). Исследователи отмечают, что к «вранью» в обществе часто относятся снисходительно.

Государственный патернализм: Исторически многие социологи указывают на то, что в рабсии власть часто использовала идеологические мифы, цензуру и пропаганду как инструмент управления обществом, что вело к возникновению разрыва между официальной риторикой и реальной жизнью.

Институциональное выживание: В условиях жесткого государственного контроля, репрессий или бюрократии искажение информации (например, приписки в экономике, сокрытие личных взглядов) становилось защитным механизмом для рядового человека, средством избежать наказания или сохранить свою семью.

Лицемерие как социальный конструкт: Часть мыслителей рассматривает «жизнь во лжи» как вынужденный общественный договор, когда граждане делают вид, что верят руководству, а государство делает вид, что заботится о благе народа.

Подобные культурные и социальные особенности описываются в рамках изучения русской языковой картины мира и этнокультурных ценностей (более подробно с лингвистическим анализом можно ознакомиться в материалах исследования Высшей школы экономики и статье Arzamas).

«Ложь и вранье в языковой картине мира русского человека»: лекция Алексея Шмелёва

https://monocler.sru/lozh-i-vranyo-v-soznanii-rossiyan/
https://arzamas.academy/mag/258-russian-lies

 >>/870396/
Известный рабсийский и американский философ, филолог и культуролог Михаил Эпштейн уделил исследованию природы лжи, иллюзий и симулякров в рабсийской культуре огромное внимание. Его концепция тесно переплетается с теорией постмодернизма и анализом советского и постсоветского дискурса.

Основные идеи Эпштейна о феномене лжи в рабсии можно разделить на несколько ключевых тезисов:

1. рабсия как «родина постмодернизма» и симулякров

Эпштейн выдвинул парадоксальный тезис: рабсия исторически является мета-постмодернистской страной, где вымышленная, идеологическая реальность всегда преобладала над фактами.

Текст, декрет или миф в рабсийской истории обладают большей весомостью, чем материальный мир.

Советский союз строился не вокруг реальной экономики, а вокруг «идеологических знаков». Это породило ситуацию, когда общество жило внутри тотального симулякра (копии, не имеющей оригинала). В таком контексте ложь перестает быть просто обманом — она становится тканью самой реальности.

2. «Бесшабашность лжи» и удобоневерие

В своей работе «Бесшабашность лжи» философ анализирует трансформацию отношения к правде в современном рабсийском обществе.

Эпштейн отмечает, что общество перешло от «удобоверия» (слепой веры в государственную пропаганду) к «удобоневерию» (циничному нежеланию знать правду в принципе).

В этой системе координат люди понимают, что им лгут, и власть знает, что люди это понимают. Ложь становится формой конвенции, где главным принципом оказывается « пребывание над схваткой» и тотальное безразличие к истине.

На какие свойства русской души делают ставку героизаторы «вежливых людей»
https://newtimes.sru/articles/detail/96155/

3. Чекистский глум вместо классической лжи

Анализируя современный политический язык рабсии, Эпштейн указывает, что классическое определение «лжи» уже не описывает происходящее.

Вместо попытки скрыть истину используется «чекистский глум» или циничное глумление.

Цель такой коммуникации — не заставить поверить в альтернативную версию событий, а демонстративно показать пренебрежение к самому понятию факта и объективной правды, дезориентировать и морально подавить оппонента.

https://theins.sru/podkasty/262216

4. Концепция «Антисоциума» и круговой поруки

В своих поздних работах, включая книгу «Русский антимир. Политика на грани апокалипсиса» (2023 г.), Эпштейн переходит к жесткой социологической критике.

Он пишет, что современная рабсия превратилась в антисоциум. Его фундаментом выступает не солидарность ради созидания, а «круговая порука».

Ложь, беззаконие и насилие становятся цементирующими элементами этого общества: соучастие в коллективной неправде или ее молчаливое одобрение выступают главным тестом на лояльность системе.

https://sites.northwestern.edu/nurprt/2024/04/25/the-politics-of-apocalypse-on-the-russian-anti-world/

 >>/870397/
Бесшабашность лжи

На какие свойства русской души делают ставку героизаторы «вежливых людей»

… власть с помощью подручных средств пропаганды создает образ врага: гейропа, пиндостан, укрофашисты… На что рассчитывают пропагандисты — на доверчивость народа? В самом деле, надо быть очень доверчивым, чтобы поверить: рабсия осталась чуть ли не единственной страной, защищающей высокую мораль и идеалы на фоне окончательно растлившегося Запада.

Но если бы все ограничивалось моралью и «скрепами». Наша власть грозит всему миру ядерным испепелением, отнимает территорию у братского народа, злорадствует над иноземными бедами, травит соотечественников-вольнодумцев, разжигает злость против всех «ино-» и «инако-» и очевидно для всех — лжет, лжет, лжет. И при этом пользуется возрастающей поддержкой народа. На что здесь ставка — на подлость?

Да и как вообще совместить романтическую приподнятость пропаганды (все те же высокие идеалы «русского мира») и ее неистовую злобность?

Благоподлость

Если вдуматься, идеальность и подлость не обязательно противоречат друг другу. Есть такие идеалы, которые особенно легко оправдывают подлость и даже подталкивают к ней — например, коммунистические идеалы равенства и братства, которые не мешали миллионам людей уничтожать своих товарищей и братьев во имя высоких идей. Люди верили в высокое и вместе с тем не гнушались совершать мелкие подлости, а уж крупные тем более: их легче идейно обосновать. Убить одного человека — преступление, а сотни и тысячи — это социальная справедливость и историческое возмездие.

Идеалы создаются ценностным разделением: добро — зло, красота — безобразие, истина — ложь, высокое — низкое… Но есть еще одно деление, которое, по сути, перечеркивает все остальные: свое — чужое. Идеалы родовые, племенные, национальные, а также этническо-религиозные резко делят мир на своих и чужих; по отношению к последним возможно любое злодейство, выступающее как доблесть и добродетель. Патриотизм — идеологическая мастерская таких идеалов, которые легко совместимы с аморализмом во всем, что не касается собственно «своих».

Часто идеалы и подлость соотносятся как цели (благие) и средства (любые). Если есть благоглупость, то есть глупость с благими намерениями, то почему бы не быть и благоподлости? Можно ли убивать, предавать, кощунствовать с благими намерениями? Очевидно, можно, и диапазон примеров очень широк: от Великого Инквизитора у Достоевского до Павлика Морозова в советской агиографии.

 >>/870398/
Двоедушие

Помимо благоподлости, сознательно связывающей высочайшие цели с низкопробными средствами, есть и более распространенный тип двойственного поведения, который такой связи даже и не требует. В «Идиоте» Достоевского рассказывается о двух крестьянах-товарищах. Одному приглянулись серебряные часы другого, и он, чтобы не расстраивать приятеля кражей, решил попросту его убить. Но душа его жаждала высокого, и он от всего сердца помолился Богу, заранее попросил у него прощения, а затем, исполнившись истинно христианского духа, порешил топором товарища и часы взял себе. Классический пример двоедушия: человек следует двум несовместимым принципам, даже не задумываясь о том, что здесь может быть проблема выбора.

Одним из первых эту поразительную черту народного двоедушия подметил А.С. Пушкин. В повести «Дубровский» Архип-кузнец поджигает барское поместье, ничуть не жалея гибнущих там людей, — и вместе с тем с опасностью для жизни влезает на горящие балки и спасает кошку.

«Стеклы трещали, сыпались, пылающие бревны стали падать, раздался жалобный вопль и крики: «Горим, помогите, помогите»… Архипушка, — говорила ему Егоровна, — спаси их, окаянных, Бог тебя наградит. — Как не так, — отвечал кузнец…

< …>Бога вы не боитесь — божия тварь погибает, а вы с дуру радуетесь, — и поставя лестницу на загоревшуюся кровлю, он полез за кошкою…»

Нельзя не заметить пушкинской иронии по отношению к «набожному» Архипу. Он не двуличен, не кривит душой. Он двоедушен. Срединная часть души, собственно человеческая, выпала — или, скорее, еще не народилась. Это примитивный дуализм, когда человек ведом двумя импульсами, не отдавая себе отчета в их несовместимости. Там, где в душе должно быть целое, образуется расщелина.

Философ Сергей Аскольдов, размышляя в 1918 году о причинах русской революции, описывает третье, недостающее начало в народной душе как собственно человеческое:

«В составе же всякой души есть начало святое, специфически человеческое и звериное. Быть может, наибольшее своеобразие русской души заключается, на наш взгляд, в том, что среднее, специфически человеческое начало является в ней несоразмерно слабым по сравнению с национальной психологией других народов. В русском человеке как типе наиболее сильными являются начала святое и звериное».

Эта странная нравственная развинченность, расхлябанность души подмечена Достоевским, точнее, его «подпольным человеком», как характернейшая черта соотечественников — не только из народа, но и образованных классов. В «Записках из подполья» противопоставляются два типа романтиков: европейские и русские. Европейский романтик устремлен в надзвездные выси, русский же может вести себя преподлейшим образом — и на высоте его идеалов это никак не скажется.

Можно назвать это инфантилизмом, нравственной незрелостью. Зигмунд Фрейд находил ее в личности самого Достоевского, в глубинных традициях русской «психеи»: совершать преступления — искренно каяться в них — и совершать новые. Двигаться по кругу, не восходя на ступень сознательного душевного роста: «Кто попеременно то грешит, то, раскаиваясь, ставит себе высокие нравственные цели, — того легко упрекнуть в том, что он слишком удобно для себя строит свою жизнь.  Этим он напоминает варваров эпохи переселения народов, варваров, убивавших и затем каявшихся в этом, — так что покаяние становилось техническим приемом, расчищавшим путь к новым убийствам. Так же поступал Иван Джохар; эта сделка с совестью — характерная русская черта».

Варварская мораль не исключает идеалов — племенных, патриотических, религиозных, но вместе с тем допускает любое злодейство и подлость по отношению к чужим. Это резко двуполярное деление мира на «своих» и «чужих» и есть признак варварства, которое не знает промежуточной, цивилизованной зоны, собственно человеческой.

 >>/870399/
Обман как удаль

В рабсии чем глубже пропасть между идеалом и фактом, тем больше она импонирует массе. Боязливая ложь может уклоняться от истины на несколько градусов, ложь посмелее — на прямой угол, а совсем отважная — на 180 градусов, то есть быть прямо обратной истине.

«К страшным последствиям могут привести уверенность в собственной исключительности, попытки любыми средствами достичь сомнительных геополитических целей, пренебрежение элементарными нормами права и морали» (15. 10.2014). «Другие государства открыто заявляют о своих геополитических претензиях, не останавливаются перед открытым вмешательством во внутренние дела независимых государств» (20.01.2015).

Кто это говорит, отстаивая интересы международного правопорядка против геополитических претензий? Генсек ООН? Римский Папа? Либеральная европейская пресса? Нет, это говорит президент той самой страны, которая под его руководством присоединила к себе часть другого государства и ведет войну на его территории, сломав систему безопасности, которая семьдесят лет укреплялась в Европе. Обвиняет других именно в том, что в этот момент делает сам на глазах у всего мира. Такая «обратность» без отклонения хотя бы на один градус не может быть случайной: она рассчитана со снайперской точностью. А цель, очевидно, простая: продемонстрировать глубочайшее презрение ко всему миру — и тем самым расположить к себе соотечественников. Чем? Да именно дерзостью и бесшабашностью лжи — как пощечиной наотмашь. Чего уж там трусить и кривить душой! Пусть западные лгут украдкой, вполсилы, делая вид, что у них еще осталась совесть. Нам терять нечего, мы идем напрямик: в бою — против врага, во лжи — против истины.

Власть бравирует обманом как удалью, подмигивая массам и встречая их поощряющий прищур. Дескать, понимаем, сами такие. Власть не станут уважать, если она просто призовет к экспансии; а вот если власть скажет, что мы защищаем мир от хунты и фашистов, но при этом подмигнет нам как сообщникам, — значит, нас уважают, и мы в ответ ее уважаем. Если нам протрубили все уши, какие мы благородные и духовные, а одновременно ведут нас на разбой и дают понять, что между моралью и бытием есть зазор и иначе быть не может, в реальном мире живем, — то это нам в самое большое удовольствие, потому что мы и морально высоки, и геополитически побеждаем, а значит, в двойном выигрыше.

Так уж испокон веков повелось на Руси: раскол между ритуалом и поведением. Мораль должна быть заоблачной, вербальные обряды соблюдены — и тогда все позволено. Подлость не столько в низком поведении, сколько в праве на полную его нестыковку со словами и даже обратность им. Вот где воистину широк человек — а попробуй его сузить, если он раскинулся на седьмой части земли, да и она ему тесна, подавай шире.

 >>/870400/
Под знаком удобоверия

Следует отметить разницу между двоемыслием советской эпохи и двоедушием нынешней. Тогда двоемыслие принимало форму раздвоенности целей и средств. У советского человека порой еще возникал внутренний конфликт между идеалом и бытием, сейчас это сглажено, поскольку нет никакого разрыва между будущим и настоящим, между целями и средствами. Бесцельная война, без идеалов, без будущего — война как состояние проголодавшегося государственного организма, ищущего удобоваримой пищи.

И в народе все проходит под знаком удобоверия — когда любые внутренние конфликты решаются не драматически, не трагически («наступить на горло собственной песне»), а поиском наибольшего психологического комфорта. Веришь в то, во что удобнее всего верить. Ведь недаром начало нынешнего века общество провело под знаком гламура, и теперь его уроки применяются к ситуации прямо противоположной, не благополучно сытой, а предельно тревожной, чреватой лишениями и жертвами. Новейшая пропаганда все равно настроена на гламур — это большой шаг вперед по сравнению даже с «оптимистической трагедией» советской эпохи. Тогда все-таки была трагедия, разрыв с прошлым, жертвы в настоящем — и вера в будущее. Сейчас нет разрыва времен, нет ни трагедии, ни оптимизма, есть некое подвешенное состояние, в котором всем хочется расслабиться и получать удовольствие. Это и есть удобоверие как стремление к максимальному душевному комфорту даже тогда, когда внешние обстоятельства не дают для этого оснований.

Для некоторых наибольший комфорт сопряжен, напротив, с полным недоверием. Но это тоже удобная позиция, так сказать, гламурной чернухи. Недавно мне написал один студент из Петербурга, проходивший стажировку в британском университете, по отзывам моих коллег, вполне развитый и мыслящий. Он прочитал мою статью «Кризис — это суд. Над собой» и не понял, за что рабсии себя судить. «Что же мы сделали плохого и в чем нам нужно оправдываться перед «международным сообществом»? Я послал ему ссылки на ряд публикаций, с фактами и мнениями, отличными от официальной пропаганды. На что он мне ответил с заметным раздражением, что не доверяет ни рабсийской, ни западной прессе, а поэтому предпочитает оставаться в области философии и искусства.

Вот такая грустная история, типичная для времени «кризисного гламура». Человеку удобнее ни во что не верить, а пребывать над схваткой, затыкая уши. Удобоневерие, по сути, мало чем отличается от удобоверия — это все та же позиция безразличия к истине и исторического сомнамбулизма. От двоедушия до малодушия — один только шаг.

* Михаил Эпштейн (р. 1950, Москва) — философ, культуролог, филолог, эссеист, заслуженный профессор теории культуры и русской литературы университета Эмори (Атланта, США), профессор русской литературы и теории культуры и руководитель Центра гуманитарных инноваций Даремского университета (Великобритания), член рабсийского Пен-центра и Академии рабсийской современной словесности.

 >>/870402/
Описания homo sovieticus

В СССР термин Го́мо сове́тикус приобрёл широкую известность уже в позднесоветское время, после появления в 1982 году одноимённой остросатирической книги «Гомо советикус» советского социолога и писателя А. Зиновьева, находившегося в эмиграции в Мюнхене. В своей книге, посвящённой во многом советской интеллигенции, Зиновьев, в частности, писал:

Взгляните на этого [советского] человека! Он неглуп и образован. Его никто не оболванивал, не запугивал, не развращал. Скорее наоборот, он сам это делал в отношении других людей, которые, однако, не считают себя оболваненными, запуганными, развращёнными. Советских людей вообще нет надобности подвергать такой обработке, так как они сами способны кого угодно оболванить, запугать, развратить. Это — их натура, и потому им приятно это делать как в отношении себя, так и других.

Историк Михаил Геллер считал, что Homo soveticus берёт своё начало с попыток большевиков создать «нового человека». Геллер определил гомо советикус как совокупность качеств и черт характера, свойственных в разной пропорции всем советским людям. По Геллеру, система советского типа, осуществляя «социальную дрессировку», способствует развитию, росту и господству этих качеств:

Гомосос приучен жить в сравнительно скверных условиях, готов встречать трудности, постоянно ждет ещё худшего; одобряет действия властей; стремится помешать тем, кто нарушает привычные формы поведения, всецело поддерживает руководство; обладает стандартным идеологизированным сознанием; чувством ответственности за свою страну; готов к жертвам и готов обрекать других на жертвы.

Характеристики Homo Sovieticus включали безразличие к результатам работы, отсутствие инициативы, безразличие к общей собственности, шовинизм , повиновение правительству и склонность к сильному пьянству. Термин отражал отход от идеализированной концепции « Нового советского человека », продвигаемой советской системой.

 >>/870403/
По словам Лешека Колаковского , Краткий курс истории ВКП(б) сыграл решающую роль в формировании ключевых социальных и ментальных черт Homo Sovieticus как «учебник ложной памяти и двойного мышления». На протяжении многих лет советские люди были вынуждены непрерывно повторять и принимать постоянно меняющиеся издания Краткого курса , каждое из которых содержало несколько иную версию прошлых событий. Это неизбежно приводило к формированию «нового советского человека: идеологического шизофреника, честного лжеца, человека, всегда готового к постоянным и добровольным психическим членовредительствам».

«Советский человек» характеризуется тенденцией следовать авторитету государства в оценке реальности, недоверчиво и тревожно относиться ко всему чужому и неизвестному, убежден в собственном бессилии и неспособности повлиять на окружающую действительность; отсюда всего лишь шаг к отсутствию чувства ответственности за эту действительность. Его подавленная агрессия, рожденная хроническим недовольством жизнью, его острое чувство несправедливости и неспособность к самореализации, его огромная зависть выливаются в очарованность силой и насилием, а также в тенденцию к «негативной идентификации» — в противопоставлении «врагу» или «чужаку». Такая личность соответствует квазиплеменному подходу к нормам морали и права (то, на что «наш народ» имеет право, осуждается в «чужаке»).

В ряде работ Ю. Левада описывал отрицательные личные качества, присущие советскому человеку и, подводя итог многолетним исследованиям, высказал уверенность, что советский человек как тип личности никуда не исчез с распадом СССР, а продолжает существовать в современной рабсии и воспроизводиться в новых поколениях.

Более того, по мнению учёного, к таким отрицательным чертам, как социальное лицемерие, патернализм, подозрительность и изоляционизм добавились цинизм и повышение уровня агрессии. По мнению Левады, эти негативные изменения снова стали результатом ограничения общественных свобод, а также искажённых экономических и моральных стимулов, внедряемых новыми рабсийскими властями. Как показал один из опросов исследования, к 2004 году значительно сократилось число людей, считающих, что рабсияне ничем не отличаются от жителей других стран и выросло число тех, кто считает рабсию «осаждённой крепостью», окружённой врагами.

 >>/870404/
По мнению английского слависта Фрэнка Эллиса , бывшего преподавателя Лидского университета , постоянные нападки на разум, здравый смысл и правила приличия искажают и калечат как личность, так и интеллект, и стирают границу между правдой и ложью. В результате формируется Homo soveticus , полный страха и лишенный интеллектуальной инициативы, который является «рупором партийных идей и лозунгов, он не столько человек, сколько сосуд, который наполняется и опорожняется по указанию партии».

По мнению философа Артема Магуна, разочарование группы русских интеллектуалов, включая Зиновьева и Леваду, в советском проекте имело крайне негативные последствия в 1970-е годы: элитарность советской интеллигенции и возникновение антинационального и антинародного пафоса («мы — небесные люди, мы думаем, а вокруг — мрак и какие-то антропологические дегенераты»). Несмотря на гипотетическую принадлежность интеллигенции к Homo soveticus , такой подход был всего лишь притворством, заключает Магун. Магун заключает, что враждебность интеллигенции к народу стала причиной ее последующего (в 1990-е годы) предательства, что в свою очередь привело к ответному наступлению «Пидорского популизма».

По данным британского еженедельника The Economist , посвятившего большую статью концепции Homo soveticus в 2011 году, после падения коммунизма в 1991 году и в рабсии, и на Западе появилась надежда, что западные моральные ценности укоренятся в рабсии, и страна со временем войдет в число развитых стран мира. Но, по мнению журналистов, эта точка зрения не учитывала степень разрушения рабсийской экономики, масштабы умственного истощения людей и глубину морального разложения после 70 лет советской власти. Никто не имел ни малейшего представления о том, какое государство придет на смену СССР и что значит «быть русским».

«Циничный, двуличный, апатичный» Почему «человек советский» продолжает жить среди рабсиян и заставляет их терпеть и страдать

Советского Союза давно нет, но «человек советский» как социальный тип продолжает воспроизводиться. Какие его черты унаследовал современный рабсиянин? Принято считать, что «хомо советикус» был высокоморальным и высокодуховным, но так ли это на самом деле и каковы вообще его морально-этические установки? Этим и другим вопросам была посвящена дискуссия, состоявшаяся в Еврейском музее и Центре толерантности при поддержке Фонда Егора Гайдара. В ней приняли участие социолог Лев Гудков и искусствовед Анатолий Голубовский. В роли ведущего дискуссии выступил политолог Леонид Гозман.

 >>/870405/
Ценности

Лев Гудков:

Мы занимаемся этой проблемой 30 лет. В феврале 1989 года мы впервые запустили исследовательский проект, позволявший проверить идею о том, что «человек советский» сформировался в ранние советские годы, когда только начали формироваться тоталитарные институты.

С одной стороны, советский человек — это такой лозунг, проект. А с другой — материал, из которого строился советский тоталитарный режим. Это поколение, сформировавшееся в условиях очень жесткого репрессивного террористического режима, которое и являлось носителем этой системы. Это человек, который родился примерно в начале 20-х годов, соответственно, как мы предполагали, его [поколения] уход и был одной из причин краха этого строя.

Наша гипотеза состояла в том, что с уходом этого поколения система начала распадаться, перестала воспроизводиться, и в начале 90-х годов это стало эмпирически подтверждаться. Идея состояла в том, что система будет меняться по мере появления людей, которые ничего не знали о том, что представляет собой советская жизнь с ее серостью и безнадежностью, идеологическим принуждением. Мы считали, что молодое поколение вырастет другим, более толерантным, ориентированным на свободу, права человека и рынок.

Мы собирались периодически замерять происходящие изменения. Через каждые четыре-пять лет мы повторяем опрос по одной и той же анкете. В 1994-м и тем более в 1999-м оказалось, что гипотеза об уходе советского человека не подтверждалась, и он продолжает воспроизводиться.

 >>/870406/
Тогда мы начали задумываться: а что, собственно, удерживает его? Если отвечать развернуто, то история этой футуристической идеи связана с началом ХХ века. Она гласила, что наступает новый век, приходит новый человек, рациональный, с совершенно новым отношением к жизни. Ее подхватили большевики и стали реализовывать при помощи систем образования, идеологического воспитания, организации партии и государства, общественных институтов, которые и формировали этого индивидуума.

Попытка впервые описать, что из этого получилось, предпринималась, конечно, уже позднее. Она принадлежит немецкому публицисту Клаусу Менерту — человеку, родившемуся в рабсии, внуку владельца кондитерской фабрики «Эйнем» (в советское время — «Красный Октябрь»). Он много раз бывал в СССР и попытался описать то, что увидел. В 1957 году вышла его книга «Советский человек», в которой он попытался представить себе этот сложившийся феномен. После этого появились еще работы, но они были либо идеологические, как у Георгия Смирнова, либо пародийные, как у [Андрея] Синявского, [Петра Вайля и Александра] Гениса. Но что они пародировали? Не этого человека, а лозунг, идеологический проект. Эмпирических работ не было.

Те данные, которые получили мы в этих исследованиях, говорят о довольно интересной конструкции человека, адаптировавшегося к репрессивному государству, научившегося жить с ним, и это чрезвычайно важно. Это человек, идентифицирующий себя с государством, империей, но в то же время понимающий, что государство его всегда обманет, будет эксплуатировать. Он понимает, что это система насилия, и поэтому всегда старается выйти из-под ее контроля.

Это человек лукавый, двоемысленный, чрезвычайно настороженный, потому что эта система сопровождает его всю жизнь, прошедший через невероятную ломку и мясорубку. Поэтому он достаточно циничный, доверяющий только самым близким, находящимся на очень короткой дистанции, недоверчивый, боящийся всего нового и в то же время внутренне агрессивный. Астеничный, неспособный прилагать усилия в течение длительного времени, но склонный к импульсивным действиям, рывку. Идеологическая проекция этого феномена «рывка» представлена в массе фильмов позднего советского времени (например, «Коммунист»).

Но по сути своей «человек советский» ориентирован исключительно на физическое выживание — и его собственное, и близких. Поэтому, если говорить о морали — как она понимается в современной европейской культуре, как некое продолжение христианской традиции (контроля над собственным поведением, исходя из факта конечности жизни), — ее как таковой у него нет.

 >>/870407/
Духовность

Анатолий Голубовский:

Я бы не стал отрицать того, что духовность существует, но и определение ей давать бы не торопился. Духовность — это глубоко индивидуальная история, которая связана с некоторым духовным миром и с попыткой самоопределения в пространстве определенных ценностей.

Насколько мы духовны? Буквально недавно горел собор Парижской Богоматери в Париже. Когда тысячи людей встают на колени и молятся неподалеку, это производит впечатление людей, причастных к неким духовным ценностям. Фейсбучный же народ, пытающийся возложить ответственность за то, что случилось, на мусульман и президента Макрона, скорее всего, еще не определился в пространстве.

Также не определились в нем люди равнодушные и циничные, которых много у нас. Те самые люди, о которых говорил Лев Дмитриевич, озабоченные прежде всего, по понятным историческим причинам, проблемами выживания себя и своей семьи. Наше общество, объявлявшееся идеалом коллективизма, на самом деле было предельно атомизировано, для него главной ценностью и моральным императивом был императив лагерный — «ты умри сегодня, а я завтра», когда можно идти на любые компромиссы ради выживания.

Возвращаясь к вопросу о том, почему мы вдруг так озаботились традиционными ценностями, — тут есть очень много разных объяснений. Первое связано с тем, что в начале 2000-х годов появилась необходимость показать преемственность нынешней власти к той, которая была раньше.

Но эта мысль должна была на что-то опираться, и тогда возникла концепция, закрепленная в моем любимом документе «Основы государства и культурной политики», заключающаяся в том, что здесь, в рабсии, своя особая цивилизация. Не иудео-христианская, не какая-то другая, а именно такая, и в которой есть, в силу ее особенности, какие-то особые рабсийские ценности. Все это нужно было для того, чтобы мобилизовать народ. И культура впервые со сталинских времен стала главным мобилизационным инструментом.

 >>/870409/
Когда готовился этот документ — совершенно непонятного статуса; не закон, не указ, не какая-то программа, — начались попытки сформулировать список этих традиционных рабсийских ценностей. И тут нашла коса на камень. Был и один, и другой вариант… Чиновники, бюрократы — не искусствоведы, не культурологи, не социологи — пытались составить этот список, и у них ничего не получалось, выходили какие-то общечеловеческие ценности. Потом в одном из списков попалась ценность «целомудрие». У нас есть такие традиционные ценности, как уважение к государству, семейные ценности и целомудрие… Что за ценность такая? Вопрос спорный.

Тогда они решили не заморачиваться с перечнем этих традиционных рабсийских ценностей, а просто говорить, что они есть. И когда нам что-то не понравится (например, опера «Тангейзер»), мы просто объявим, что оно не соответствует этому документу. В чем? Не соответствует, вот и все.

Таким образом, совершенно не заботясь о том, чтобы действительно дать обществу какие-то новые ценности (и это действительно не было сделано в начале 90-х годов, когда мы все разрушили), они решили использовать этот концепт в целом.

 >>/870410/
«Светлое прошлое»

Лев Гудков:

Демократия — это общество, развернутое в будущее через конкуренцию партий, выдвижение целей, которые можно достичь, постановку программ национального развития. Соответственно, это идея о представительстве разных групп общества через выборы, легитимности и достоинства отдельного человека. Наш нынешний режим развернут в прошлое, он пытается легитимизировать свое состояние через апелляцию к мифическому, никогда не существовавшему прошлому.

Тысячелетней рабсии никогда не было — не в плане территории, а в культурном, языковом, социальном планах. Вы бы не смогли понять, что говорит человек не только XVI, но и XVII века. Существовал очень сложный меняющийся социальный механизм, и говорить о некоем единстве тут очень трудно. И здесь можно только постулировать, что у нас было великое прошлое.

Главная ценность, которая постулируется сейчас, — это единство власти и народа, приоритет государственных интересов. Соответственно, это постановка власти в положение, когда она не отвечает перед населением, не представляет его интересы, она заботится о величии державы. Следствием этого является девальвация индивидуальной жизни. Отсюда возникает идея самопожертвования, аскетизма, преданности, особой духовности. А духовность тут необходима для того, чтобы оправдать свое самопожертвование ради государства или каких-то фиктивных ценностей.

Поэтому апелляция к «светлому прошлому» является необходимым условием для легитимации вертикали власти и существования подконтрольного общества, защищающее себя от всякой критики, анализа и прочего. Поэтому любое утверждение самоценности отдельного человека, его субъективной жизни, вызывает раздражение и сомнение в лояльности власти. Отсюда идея традиционной семьи и прочего подобного.

 >>/870411/
Анатолий Голубовский:

Государство оказывается абсолютной ценностью. Более того, именно оно и его институты оказываются источниками и духовности, и морали. Но они складываются не органично, а значит, должны быть где-то кодифицированы — скажем, в «основах государственной культурной политики».

Постоянное обращение к прошлому является и обращением к тем его свидетельствам, документам, в которых вроде бы были какие-то ценности. Например, к «Моральному кодексу строителя коммунизма». «Это же прямо Нагорная проповедь Христа, увидите эти два текста и не найдете отличий». Но если вы возьмете эти два текста, то поймете, что у них нет вообще ничего общего. Федор Бурлацкий написал этот «моральный кодекс» за пару часов, после большой пьянки, когда поступило соответствующее указание от Никиты Сергеевича Хрущева в 1951 году. Там были действительно прекрасные вещи, которые все знают прекрасно. «Один за всех, и все за одного!» — но откуда это? Это точно не Христос и не Моисей. Unus pro omnibus, omnes pro uno — был неофициальным лозунгом Швейцарской конфедерации.

Эта чеканная формулировка возникла где-то в середине XIX века, когда сложились официальные документы, описывающие то, как все должно быть в этом государственном образовании. А потом эту фразу прославил в романе «Три мушкетера» Александр Дюма, и никаких более серьезных источников у нее нет. Я пытался найти, готовился, думал, может чего-то упустил? Нет, не упустил. В 1986 году на XXVI съезде КПСС «Моральный кодекс строителя коммунизма» изъяли из программы партии, остались только тезисы о «моральном развитии».

И вот нам говорят: давайте-ка вернемся к этому самому кодексу — и частично так и происходит. А ведь если брать суть христианства (по крайней мере, такую, которая описана в Нагорной проповеди), то это непротивление злу насилием. «Блаженны нищие духом» — это совсем не «Моральный кодекс строителя коммунизма».

 >>/870412/
Народ страдальцев

Лев Гудков:

Как люди в наших опросниках описывают себя? Мы спрашиваем их: какими словами вы описали бы себя, рабсияне? Отвечают: мы простые, терпеливые, гостеприимные, миролюбивые, добрые. Здесь очень важны два слова: простые и терпеливые.

Простые — это значит прозрачные. Но для кого? Терпеливые — к чему? Что за сила заставляет нас терпеть и страдать? Это становится главной характеристикой нас как общности. Мы — народ страдальцев.

Это важнейшие характеристики, приукрашивающие себя, компенсирующие свое чувство зависимости и неполноценности. Неполноценности не в смысле недостатка чего-то, а в смысле недооцененности, униженности, уязвимости перед властью.

У нас есть целый набор таких самоописаний. Немцы, скажем, описывают себя совершенно по-другому: дисциплинированные, трудолюбивые, держащие свое слово, чистоплотные, спортивные, энергичные, воспитанные и прочее. У нас список совершенно другой.

Хочу одно заметить: советский человек — это не этническая характеристика. Точно такие же характеристики, которые мы получали на опросах по всему бывшему СССР, воспроизводятся в исследованиях других социологов. Скажем, в работах польского социолога Ежи Мачкова описываются точно такие же характеристики в Восточной Германии, Польше и Чехии.

Но все же некоторые отличия есть, как мне кажется. Потому что даже в некоторых частях Западной Украины, которые не были под властью рабсийской империи, все устроено несколько по-другому, да и в Прибалтике тоже. рабсия пережила беспрецедентный в истории цивилизации уровень насилия по отношению к личности, в особенности в первой половине ХХ века, и это насилие продолжалось даже во времена оттепели. Короче говоря, это очень сильно отразилось на характеристиках «хомо советикус».

 >>/870413/
Абсолютно ненормативные вещи воспринимаются обществом как норма. Общество очень быстро все забывает — уровень советского гипернасилия приучил его к тому, что никто не распоряжается своей судьбой.

Мы «простые, добрые, гостеприимные», но на вопрос, проходящий через целый ряд международных исследований, о том, можно ли доверять большинству людей, 80 процентов утверждают, что нет. Мисс Марпл говорила, мол, я, когда вижу человека, отношусь к нему плохо и обычно не ошибаюсь.

Скажем, в скандинавских странах картина абсолютно иная. Там люди — от 70 до 80 процентов — говорят, что людям и институтам можно доверять, так как они сами включены в эти отношения, эти институты подконтрольны им.

У нас ситуация резко отличается. Мы находимся в нижней, крайне неблагополучной, трети списка стран: Доминиканская Республика, Чили, Филиппины… В общем, стран, прошедших через этнические или конфессиональные социальные конфликты, поэтому тут с доверием очень сложно. Кстати говоря, там степень включенности в общественные организации на порядок выше, несопоставимо с нашей.

Наше общество фрагментировано. Оно состоит из ячеек, в которых существуют «зоны повышенного доверия», и к этому приплюсовывается полное нежелание участвовать в общественных делах.

 >>/870414/
Соборность

Анатолий Голубовский:

У меня есть на этот счет квазисоциологическая теория, связанная с дефицитами, которые существуют в современном обществе и были изъяты из сознания в советские времена таким гипернасильственным методом, и которые одновременно являются главным достижением иудео-христианской цивилизации. Это дефицит рефлексии, дефицит эмпатии и дефицит солидарности.

Дефицит рефлексии — это когда ты не задумываешься и не рефлексируешь по поводу чего-либо, как это происходит в традиции иудео-христианской цивилизации. Дефицит эмпатии, сочувствия, понимания страданий близких… В общем, понятно, какие у этих явлений цивилизационно-религиозные истоки.

Здесь же — какая там эмпатия? Четыре миллиона доносов — очень преувеличенная цифра, как об этом свидетельствуют, например, последние исследования «Мемориала», но тем не менее. Действительно, кризис доверия, а за ним и эмпатии — об этом сейчас только и говорят.

Наконец, дефицит солидарности. Пресловутая рабсийская соборность — это ведь не совсем солидарность. Солидарность — это когда люди объединяются для какой-то общей цели или для противостояния чему-то. И, конечно же, существует дефицит самоорганизации — это самое страшное и в культуре, и где угодно.

Лев Гудков:

По отношению к репрессиям у нас существует такая вот коллизия: нельзя не признать, что Сталин самолично виновен в гибели миллионов людей. Но с другой стороны, из этого должно следовать признание Сталина государственным преступником, убийцей, а это полностью противоречит идентичности себя как советского человека и признанию сакральности государства! Поэтому возникает интеллектуальная прострация, ступор и неспособность к моральной оценке прошлого, рационализации, осмыслению его.

Большинство людей говорит: «Хватит об этом, давайте перестанем разбираться в прошлом, кто прав, кто виноват, — пострадали все». Или же работает другой очень важный механизм — преуменьшение масштабов репрессий.

 >>/870415/
Декоммунизация

Лев Гудков:

Крах одной институциональной системы не значит, что все остальные системы рухнули. Система образования, суд, полиция, армия — практически не изменились, и это придало устойчивости и обеспечило некую преемственность и воспроизводство идеологических стереотипов, репрессивных и правовых практик. Говорить, что в какой-то момент все переменилось, — интеллектуальная ошибка.

Дело не в том, какие возникают романтические представления, либеральные ценности, прозападные установки, стремление к демократии. Важно то, что делают с ними имеющиеся институты, как они ломают людей, заставляют приспосабливаться. Этот эффект описан в русской литературе в романе «Обыкновенная история» и очень хорошо разобран Салтыковым-Щедриным. Здесь, конечно, несколько другие сюжеты, но ломка человека с точки зрения блокирования процессов дифференциации, социального многообразия, закрепления его, чрезвычайно важны.

Именно поэтому я бы говорил о том, что мы имеем дело с явлением вторичного или возвратного тоталитаризма в определенных чертах. Конечно, это не похоже на сталинский режим, но институциональная система в каких-то отношениях воспроизводит его, и это надо понимать.

Анатолий Голубовский:

Очень важным фактором воспроизводства «хомо советикус» является та символическая политика, которая никак не велась в 90-е годы и активнейшим образом ведется в 2000-е годы: возврат советского гимна, Ленин на главной улице каждого города… Это чрезвычайно важная идеологическая среда, в которой живет человек, каждый день по ней ходит и не сознает ее. Но она при этом воспроизводит в нем «хомо советикус». Это не всегда можно измерить, но это происходит.

Лет пять назад было возвращено звание «Герой Труда», которое было в 1931 году принято в СССР («Герой Социалистического Труда»). Нет ничего более странного, чем это звание. Какая связь между трудом и героизмом? Никакой. Стаханов — который, кстати, не получил это звание при жизни, только посмертно, — известно, как совершил свой «подвиг». Герой Труда — это абсолютный нонсенс. И возврат этого звания, безусловно, на символическом уровне — очень мощный возврат к «хомо советикус».

Я считаю, что в стране должна произойти реальная декоммунизация, хотя бы на символическом уровне. Во-первых, это признание по суду советского режима преступным, во-вторых — работа со всеми этими памятниками и прочей ерундой (это не обязательно их снос — возможно, перенос в музеи, куда угодно). Им действительно абсолютно не место на главных улицах городов. Памятники людям, которые повергли страну в чудовищную цивилизационную катастрофу, не могут тут стоять. Это чудовищный тормоз для выхода из состояния «хомо советикус», циничного, двуличного, апатичного.